Станет ли Иран для США вторым Вьетнамом - или речь идёт о куда более глубоком кризисе, чем очередная неудачная военная кампания? Ответ на этот вопрос напрямую связан с тем, какая модель организации человеческого общества в итоге возобладает в XXI веке.
С одной стороны - классическое государство в его римско-континентальной традиции: устойчивые границы, единый правовой кодекс, сосуществование разных этносов, культур и религий в рамках общей политической структуры. Этой модели в разной степени следуют Китай, Россия, Иран и другие наследники римской государственности, для которых важны закон, суверенитет и территориальная целостность.
С другой - архаичные формы организации: кланово-мафиозные олигархии, воинственные племенные образования и гибридные структуры, живущие за счёт контроля над потоками ресурсов, шантажа, насилия и набегов. Они не стремятся к устойчивым институтам, а паразитируют на разрушении чужих государств и постоянной войне всех против всех.
То, что сегодня происходит на Ближнем Востоке, выходит далеко за рамки очередного витка конфликта между США и Ираном. На наших глазах США входят в полосу утраты глобального господства - и это спустя всего несколько десятилетий после краха СССР, когда казалось, что американская гегемония станет безусловной и долговечной. Разрыв между официальной повесткой западных медиа и реальной картиной на местах особенно заметен: война преподносится как локальный кризис, хотя речь фактически идёт о подрыве ключевого инструмента американской мощи - контроля над Ближним Востоком.
Стратегическая проблема Вашингтона заключается не только в возможном военном поражении или затяжном конфликте по вьетнамскому сценарию. На карту поставлены основы финансового доминирования Запада. Отказ от безусловной поддержки монархий Персидского залива - стран, которые сегодня всё чаще рассматриваются в США как расходный материал в противостоянии с Ираном, - подрывает доверие к долларовой системе, нефтедоллару и западным финансовым институтам. Без устойчивого контроля над ближневосточными энергоресурсами и логистическими коридорами Западу будет значительно сложнее поддерживать остатки своего экономического превосходства.
Убийство аятоллы Хаменеи стало водоразделом, сорвавшим последние каналы политического доверия между западными державами и значительной частью остального мира. Для многих государств Глобального Юга этот акт выглядел не как эпизод в борьбе с "терроризмом" или "диктатурами", а как демонстративное подтверждение: Вашингтон готов нарушать любые правила, если речь идет о сохранении его гегемонии. Восприятие США как гаранта международного порядка окончательно сменилось представлением о силе, действующей по логике исключительности и безнаказанности.
События последнего времени по масштабу и последствиям можно сравнить с падением Берлинской стены. Тогда рухнула система, которая казалась незыблемой - социалистический блок. Теперь под угрозой оказалась архитектура однополярного мира. Вопрос, который стоит перед американскими и европейскими элитами: является ли начало Второй иранской войны попыткой ускоренной "великой перезагрузки" глобальной системы ради сохранения западного доминирования? И не превратится ли эта попытка в катализатор окончательного распада старого порядка?
Дополнительное измерение ситуации - внутренняя уязвимость американского истеблишмента. Резонанс вокруг документов по делу Эпштейна подорвал доверие к части политического и экономического класса США, высветил тесные связи между властью, крупным капиталом и закрытыми сетями влияния. В условиях, когда общество и часть элит чувствуют угрозу разоблачений и потери легитимности, внешняя война легко становится инструментом отвлечения внимания и мобилизации вокруг флага. Именно поэтому многие аналитики считают, что новая война с Ираном для Вашингтона была не столько выбором, сколько вынужденным шагом, продиктованным логикой самосохранения системы.
На этом фоне особенно трагичной выглядит фигура Дональда Трампа. Его сложно оправдывать: он нарушил главное обещание, с которым пришёл к власти, - обещание миру и отказу от бесконечных войн. И это промах, который для части его избирателей стал непрощаемым. Но с точки зрения драматургии Трамп превращается в идеального героя современной политической трагедии.
Его второй срок - почти готовый сюжет для шекспировской пьесы. Основная линия - путь от самоуверенности и убеждённости в собственной избранности к неизбежному возмездию. Символической точкой отсчёта стало убийство генерала Касема Сулеймани в январе 2020 года. Именно тень Сулеймани, условно говоря, преследует Трампа в последующие годы. Накануне покушения на Хаменеи Трамп с показной бравадой напомнил в обращении к Конгрессу: "Мы убрали Сулеймани". Теперь же его собственная политическая и историческая судьба во многом связана с тем ответом, который дало и даст на это Ближний Восток и мир.
В классической греческой трагедии корень падения героя - в его высокомерии и отсутствии меры. Гордыня вызывает ответ богов и судьбы. В политическом измерении - это отказ признавать ограничения собственной власти. В своём интервью New York Times после похищения Николаса Мадуро Трамп произнёс фразу, ставшую квинтэссенцией подобной позиции: на вопрос о границах своих полномочий на международной арене он ответил, что единственное ограничение для него - его личная мораль и собственное суждение. Затем добавил, что ему "не нужно международное право".
Президент, имеющий право отдавать приказы о войне и, в крайнем случае, о применении ядерного оружия, и считающий, что единственный сдерживающий фактор - его собственное ощущение допустимого, - это воплощение политической невоздержанности. Такую фигуру в античной драме боги непременно должны были бы наказать. В современной политике подобная позиция почти неизбежно приводит либо к внешней катастрофе, либо к внутренней: вероятны попытки элиты ограничить такого лидера даже с помощью инструментов вроде 25-й поправки к Конституции.
Но было бы ошибкой сводить всё к личности одного президента. Американская политика на Ближнем Востоке десятилетиями формировалась под мощным влиянием Израиля и связанных с ним групп влияния в самих США. Уже при Линдоне Джонсоне Вашингтон отказался от курса Джона Кеннеди и фактически дал зелёный свет израильской ядерной программе. С тех пор роль израильского фактора в американской внешней политике лишь усиливалась, а такие структуры, как AIPAC, превратились в системных игроков, способных влиять на позиции обеих партий.
Однако в последние годы на первый план всё больше выходит не только традиционный израильский лоббизм, но и феномен христианского сионизма в США. Для значительной части евангелических протестантов поддержка Израиля имеет не столько геополитическое, сколько религиозное и эсхатологическое значение. Израиль рассматривается как необходимый элемент "конца времён" и реализации библейских пророчеств. Это придаёт американской ближневосточной политике оттенок миссии - не только политической, но и "сакральной", что делает её гораздо менее гибкой и рациональной.
В связке "Израиль - христианский сионизм - американский истеблишмент" складывается устойчивая идеологическая конструкция, которой чрезвычайно трудно противостоять внутри США. Любой политик, пытающийся смягчить курс по отношению к Тегерану или арабским странам, рискует быть обвинённым не просто в "мягкости к врагу", но в почти религиозном "отступничестве". Это сужает для Белого дома коридор возможных решений и делает эскалацию с Ираном гораздо более вероятной.
Если смотреть шире, вопрос "станет ли Иран вторым Вьетнамом" обёртывается в другую, более серьёзную дилемму: смогут ли США в принципе удерживать мировое лидерство старыми методами - через военные интервенции, санкционное давление и контроль над ключевыми регионами? Вьетнам в своё время стал символом того, что даже колоссальная военная мощь не гарантирует политической победы, если у противника есть воля к сопротивлению, поддержка части мирового сообщества и понимание местной специфики.
Иран отличается от Вьетнама по целому ряду параметров. Это крупная цивилизационная держава с развитой системой государственного управления, сильной идеологической основой, собственным военно-промышленным комплексом и множеством союзников и партнёров - от Ливана и Сирии до частей Ирака и Йемена. Любая полномасштабная война с ним неизбежно превратится в многослойный региональный конфликт, затрагивающий нефтяные маршруты, морские коммуникации и безопасность целого ряда государств.
Кроме того, в отличие от периода войны во Вьетнаме, США сегодня не обладают монополией на глобальное влияние. Китай, Россия, Индия, Турция, государства Персидского залива и многие страны Глобального Юга уже выстраивают собственные комбинации, не вписывающиеся в схему "Вашингтон - центр решения". Это означает, что любой новый "Вьетнам" для США неминуемо будет протекать на фоне конкуренции других центров силы, готовых воспользоваться слабостью Америки.
Можно выделить несколько возможных сценариев развития ситуации.
Первый - классический "вьетнамский": затянутая, дорогостоящая и непопулярная война, которая подрывает внутреннюю устойчивость США, раскалывает общество, усиливает протестные движения и заставляет администрацию в спешке искать "почётный выход". В этом случае Иран станет символом того, что Америка окончательно утратила способность навязывать свою волю крупным государствам.
Второй - "широкий обвал": конфликт с Ираном не только не приносит Вашингтону стратегических выгод, но и ускоряет переориентацию стран Персидского залива на многовекторность, усиление сотрудничества с Китаем и Россией, переход части расчётов за нефть в другие валюты и размывание нефтедолларовой системы. Тогда речь будет идти уже не о "втором Вьетнаме", а о начале конца финансово-экономического доминирования Запада.
Третий - "контролируемый спад": США, столкнувшись с риском масштабного поражения, вынуждены будут пойти на серьёзные уступки, признать частичную утрату влияния в регионе и сконцентрироваться на внутренних проблемах и соперничестве с Китаем в Азиатско-Тихоокеанском регионе. В этом случае война с Ираном станет не катастрофой, а болезненным, но ограниченным эпизодом в более долгом процессе перераспределения сил.
Есть и четвёртый сценарий - наиболее опасный: превращение конфликта в неуправляемую эскалацию с вовлечением нескольких ядерных держав, разрывом глобальных цепочек поставок и масштабным экономическим кризисом. Тогда вопрос о "втором Вьетнаме" потеряет смысл: мир окажется перед качественно новой реальностью, где само понятие американской гегемонии будет выглядеть историческим анахронизмом.
Во всех этих сценариях центральной остаётся исходная дилемма: будет ли будущее принадлежать суверенным государствам, способным выстраивать устойчивые правовые системы и договариваться между собой, или мир окончательно скатится к мозаике мафиозных режимов, племенных союзов и частных армий, борющихся за ресурсы. США, теряя контроль над Ближним Востоком, сами оказываются в положении силы, вынужденной выбирать - либо адаптация к многополярности и возвращение к реальному международному праву, либо всё более агрессивные и рискованные попытки удержать ускользающее лидерство.
Иран в этом контексте - не просто потенциальный "второй Вьетнам" для Вашингтона. Это тест на то, способен ли Запад отказаться от логики крестового похода и перехода "кто не с нами, тот против нас" и вернуться к пониманию мира как сложной системы суверенных цивилизаций. От ответа на этот вопрос зависит не только судьба американской гегемонии, но и то, какой именно тип человеческой организации - государственный или хищно-архаичный - определит лицо XXI века.
