Кризис левых в Европе сегодня всё чаще воспринимается не как временная неудача, а как следствие долгого исторического дрейфа - от радикальной критики капитализма к попытке встроиться в существующую систему. Этому был посвящён доклад "Куда движутся левые силы Европы", представленный 16 февраля на московской площадке клуба "Валдай". Дискуссию вёл Антон Беспалов, напомнивший, что для России тема левого проекта имеет особое значение: значительную часть XX века страна была символом мирового рабочего движения и воплощением альтернативного пути развития.
Сегодня, по словам участников, возникает парадоксальная ситуация. В западных обществах формируется новая форма "мягкого тоталитаризма", подпитываемая цифровыми технологиями, тотальным контролем информации и зависимостью от глобальных платформ. Это порождает масштабное недовольство - своеобразный глобальный бунт против элит, неравенства и утраты суверенитета. В такой обстановке у левых сил вроде бы появляются новые шансы заявить о себе. Но ключевой вопрос - способны ли они воспользоваться этим окном возможностей или окончательно утратят историческую миссию.
Автор доклада Жан-Пьер Паж видит один из корневых факторов упадка так называемого "системного" левого движения в отказе от идеи классовой борьбы. Когда борьбу классов подменяют риторикой о "социальном партнёрстве" и "гармонизации интересов", происходит незаметное, но глубокое подчинение левых сил капиталистической олигархии. По его словам, крупный капитал научился не только терпеть, но и использовать часть левой повестки в собственных интересах.
Буржуазия, подчёркивает Паж, охотно финансирует отдельные сегменты левых движений, поддерживает социально и культурно радикальную риторику, но оставляет неприкосновенными базовые основы капиталистической системы. В результате партийные и интеллектуальные элиты левого спектра переходят к задаче "очеловечивания" капитализма, а не его преодоления. Они призывают уважать буржуазные институты, электоральные правила игры и утверждают, что социализм - не более чем недостижимая утопия.
Такой поворот, по мысли Пажа, оборачивается отказом от их главного исторического предназначения. Он убеждён, что "мирный и сугубо демократический отход от капитализма невозможен: плутократия никогда добровольно не расстанется с властью". Если власть не передаётся, её приходится завоёвывать - и в этом он видит фундаментальное противоречие между нынешней практикой левых партий и их изначальными целями. Историческая роль левых, как настаивает Паж, заключалась не в адаптации капитализма, а в его демонтаже во всех проявлениях - от экономических структур до идеологического доминирования.
Отсюда вытекает и главная задача современного левого движения - восстановить утраченное доверие. Сделать это, по его мнению, можно лишь открыто выступив против капитализма как системы и против глобальной гегемонии, а не ограничиваясь борьбой за косметические реформы и новую риторику инклюзивности.
Профессор Радика Десаи, возглавляющая исследовательскую группу по геополитической экономике Университета Манитобы, проследила движение европейских левых в более широкой исторической перспективе. По её оценке, значительная часть левого движения капитулировала интеллектуально задолго до нынешнего кризиса. Уже накануне Первой мировой войны некоторые левые партии и лидеры пошли на компромисс с капитализмом и фактически поддержали империалистические проекты своих государств, отказавшись от интернационализма и антивоенной позиции.
Позднее, отмечает Десаи, важной точкой разрыва стали реакции западных марксистов на Октябрьскую революцию. Значительная часть теоретиков на Западе отвергла опыт Советской России как нечто "несоответствующее" подлинным идеалам левого движения. Вместо углублённого анализа возникшей модели, многие предпочли дистанцироваться, что со временем привело к пересмотру самого понятийного аппарата марксизма.
На этом фоне стала складываться новая экономическая теория, постепенно вытесняющая классическую политическую экономию. Эта новая ортодоксия представляла капитализм как естественный и рациональный строй, способный к бесконечному самосовершенствованию. Встраиваясь в эту схему, часть левых интеллектуалов и политиков перестала говорить о системном противостоянии капиталу, ограничившись темой перераспределения и корректировки рынка. Так, по оценке Десаи, произошло то, что можно назвать интеллектуальной капитуляцией: отказ от марксистской критики в пользу почти либертарианского понимания капитализма как пространства свободных обменов, которые надо лишь слегка регулировать.
Эта постепенная переориентация привела к тому, что между левыми движениями и империализмом возникла фактическая связка. Левые партии, некогда отстаивавшие интересы рабочего класса и угнетённых народов, шаг за шагом превращались в силы, интегрированные в корпоративный и государственный истеблишмент. Они стали выражать интересы среднего класса и бюрократии, а в ряде случаев - вступать в коалиции и союзы с правыми силами, если это обеспечивало участие во власти. В исторической ретроспективе, подчеркивает Десаи, левый фланг европейской политики сместился вправо, зачастую утрачивая свою идентичность.
Доцент СПбГУ и эксперт Центра стратегических исследований ИМВЭС НИУ ВШЭ Алексей Чихачёв предложил иной ракурс - взгляд на сегодняшний кризис как на логичное следствие прежнего прагматического выбора. По его мнению, раздробленность, конкуренция фракций и периодические кризисы всегда были характерны для европейского левого движения. Текущая ситуация не является исключением или радикально новым явлением - это скорее очередная фаза затянувшегося процесса.
Чихачёв подчёркивает, что во второй половине XX века левые оказались перед дилеммой: либо сохранить идеологическую жёсткость и маргинализироваться, либо пойти на сделку с системой и получить допуск к реальным рычагам власти. Большинство крупных партий выбрало второй путь. В краткосрочной перспективе это принесло немало тактических побед - от социальных реформ до расширения прав трудящихся и меньшинств. Но стратегически, как считает эксперт, это поставило левое движение в зависимость от тех самых институтов, которые оно когда-то стремилось преодолеть.
Сегодня, по словам Чихачёва, левые действуют в крайне фрагментированном общественном пространстве. Европейское общество расколото по множеству линий - классовым, культурным, этническим, региональным, поколенческим. В такой среде чрезвычайно сложно сформулировать цельный, ясный и притягательный образ будущего, который бы объединял разные группы. Попытки угодить всем одновременно превращают программы левых в набор частных требований без общей стратегической рамки.
Программный директор клуба "Валдай" Олег Барабанов выделил и ещё один важный процесс, определивший нынешнее положение левых. Около десяти лет назад на Западе начался глубокий кризис доверия к традиционным партиям - как левоцентристским, так и правоцентристским. На волне разочарования в "старых" элитах возникли новые политические силы - и справа, и слева, - претендующие на статус несистемных, антисистемных, протестных.
Однако, подчёркивает Барабанов, за прошедшее десятилетие европейские элиты сумели адаптироваться. Многие несистемные движения либо были поглощены мейнстримом, либо утратили радикальный заряд, интегрировавшись в существующие институты. Левый протест постепенно институционализировался, а радикальная риторика нередко стала лишь фоном для вполне умеренной практики.
Отдельного внимания заслуживает трансформация социальной базы левых. Партии, традиционно отстаивавшие интересы рабочего класса, сегодня всё чаще представляют интересы городского среднего класса - прежде всего образованных слоёв, занятых в сфере услуг, госуправления и креативных индустрий. Это во многом связано с деиндустриализацией Европы и снижением численности классического индустриального пролетариата. Значительная часть бывших рабочих перешла в "нижний слой" среднего класса, а промышленное производство во многом переместилось в страны Глобального Юга.
Этот сдвиг породил двусмысленную ситуацию. С одной стороны, левый дискурс усилил внимание к темам антиимпериализма, глобальной справедливости, неравенства между Севером и Югом. С другой - лозунги реиндустриализации, защиты национального производства и экономического суверенитета всё чаще стали звучать именно справа, от консервативных и популистских сил. В массовом сознании борьба за рабочие места и производство на национальной территории всё чаще ассоциируется с правым, а не с левым флангом.
Барабанов также указывает на ещё одну слабость современного левого движения - отсутствие реальной трансграничной солидарности. Несмотря на глобальный характер проблем - от климатического кризиса до последствий неолиберальной глобализации, - левые силы в разных странах действуют разрозненно. Им не удаётся выстроить устойчивые сети взаимодействия ни в противостоянии либеральному глобализму, ни в ответ на правый популизм, включая феномены вроде трампизма.
На этом фоне встаёт ключевой вопрос: является ли нынешнее состояние левых в Европе результатом интеллектуальной капитуляции, как считают Паж и Десаи, или же логическим итогом прагматического выбора, о котором говорит Чихачёв? Возможно, правда лежит между этими полюсами. Стремление к реальному участию во власти и достижению конкретных социальных уступок вело левые партии к компромиссам. Но постепенное накопление уступок, отказ от радикальной критики капитализма и идеологического ядра привели к тому, что многие из этих партий перестали восприниматься как носители альтернативного проекта.
Сами европейские общества тоже стали иными. Массовый рабочий класс, организованный в профсоюзы и ориентированный на коллективное действие, уступил место более атомизированному населению, где каждый идентифицирует себя не только по профессии, но и по множеству других линий - от этничности до образа жизни. Левым сегодня приходится конкурировать не просто с правыми или либералами, но с целым спектром движений - от экологических до идентичностных, - которые предлагают частные, но яркие повестки.
Для выхода из кризиса левые, вероятно, должны решить несколько стратегических задач. Во‑первых, переосмыслить своё отношение к капитализму: либо честно признать, что их цель - его реформирование, и сформулировать убедительную, честную программу такого реформизма; либо вернуть в центр своей идеологии идею системной альтернативы и говорить об этом не только в теоретических терминах, но и через конкретные политические шаги. Во‑вторых, им необходимо восстановить связь с теми слоями общества, которые остро ощущают последствия неравенства, деиндустриализации и нестабильности занятости.
Во‑третьих, без возрождения транснациональной солидарности и координации действий левые рискуют оставаться заложниками национальных повесток и электоральных циклов. При этом новые цифровые технологии могут быть не только инструментом контролирующих элит, но и средством самоорганизации и просвещения, если левые научатся с ними работать, не растворяясь в поверхностной медийной повестке.
Наконец, перед левыми встаёт интеллектуальный вызов: им нужно вернуть глубину анализа, не отказываясь от критики политической экономии в пользу упрощённых схем. От того, смогут ли они соединить исторический опыт, теоретическую целостность и новые формы политической практики, зависит, останется ли европейская левая мысль второстепенным обслуживающим придатком существующей системы или вновь превратится в источник альтернативных проектов будущего.
